belief_of_grass

                                                                    И. Д.


Я жил в подвале, шастал по дворам,
Ел некошерный хлеб, дерьмо, конину.
Я плыл по морю, лазил по горам
И пересек великую равнину.

Сидел в тюрьме, сражался на войне,
Гулял и пил в московских ресторанах,
Пришельцем был в Египетской стране
И до сих пор - пришелец в разных странах.

Ключи и карту в поле потеряв,
Плутал при свете Солнца и созвездий.
Я - Вечный Жид, бездомный квартирант
И, кажется, умру при переезде.

Так и должно быть. Закусив губу,
Опять собрав несчастные пожитки,
Благословим бродячую судьбу,
Гостиницы, палатки и кибитки,

Спокойно примем нищенский позор,
Суровый голос вечного закона,
И круг небесный, и земной простор
Нам распахнутся с высоты Сиона.

15 мая 1999

Когда я много лет прожил
Без истины и цели твердой,
Я из кусков себя сложил
И окропил водою мертвой.

Что было жизнью, что - игрой,
Что от земли, а что из дыма...
Ночною долгою порой
Собрал все части воедино.

Дрожит холодная звезда,
Торчат пожитки из котомки,
И время - мертвая вода -
Течет на бедные обломки.

10 марта 1997

Читая морзянку вокзальных огней,
Двоичные коды безвестных миров,
Задумай число одинаковых дней,
Прими бесконечный парад номеров.

Сложи кабинеты на всех этажах,
Затылки в хвосте и монеты в горсти,
Отметку на паспорте, вес багажа,
И номер вагона, и номер пути.

Задумай число, сосчитай на бегу
Прозрачных сосулек мелькающий ряд,
Деревья, торчащие в гладком снегу,
Людей, на тебя поднимающих взгляд.

Гостиница, что ли, больница, музей,
Но создан числом этот холод родной:
Два дома, две женщины, трое друзей
И ангел, который один надо мной.

Мелькают холодные цифры... Ну что ж,
Ты понял, что слово тебя не спасло.
Прибавь к этой дате дыханье и дрожь,
Задумай число.

1993-1996

Нас будний шум за дверью стережет,
Таится в коридоре и подвале,
Но вот выходит к пульту дирижер,
И музыканты воздуха набрали

И замерли. Все споры решены,
Всё новыми зовется именами.
Высокий миг, секунда тишины,
И музыка поднимется над нами.

Блестит река, гремит веселый гром,
Вступает море медленно и строго.
Как детский хор, молитва и псалом,
Звук музыки доносится до Бога.

Мы в воздухе, и кажется: вот-вот
Расступится прохладная завеса,
И что за струны у земли и вод,
Что слышится из облака, из леса!

С высоких гор и с малого цветка
Слетает время стайками созвучий,
И наша жизнь, прекрасна и легка,
Летит в ладони бабочкой певучей.

...Когда в оркестре поздний плач иссяк,
Скрипач застыл, не слушая оваций,
От музыки, как от лица в слезах,
Не в силах оторваться.

4 сентября 1993

Тютчев

*   *   *

Не говори: меня он, как и прежде, любит,
Мной, как и прежде, дорожит...
О нет! Он жизнь мою бесчеловечно губит,
Хоть, вижу, нож в руке его дрожит.

То в гневе, то в слезах, тоскуя, негодуя,
Увлечена, в душе уязвлена,
Я стражду, не живу... им, им одним живу я –
Но эта жизнь!.. О, как горька она!

Он мерит воздух мне так бережно и скудно...
Не мерят так и лютому врагу...
Ох, я дышу еще болезненно и трудно,
Могу дышать, но жить уж не могу.

Между июлем 1850 и серединой 1851

Фет

*   *   *

Не говори, мой друг: "Она меня забудет,
Изменчив времени всемощного полет;
Измученной души напрасный жар пройдет,
И образ роковой преследовать не будет
Очей задумчивых; свободней и смелей
Вздохнет младая грудь; замедленных речей
Польется снова ток блистательный и сладкой;
Ланиты расцветут - и в зеркало украдкой
Невольно станет взор с вопросом забегать, -
Опять весна в груди - и счастие опять".
Мой милый, не лелей прекрасного обмана:
В душе мечтательной смертельна эта рана.
Видал ли ты в лесах под тению дубов
С винтовками в руках засевших шалунов,
Когда с холмов крутых, окрестность оглашая,
Несется горячо согласных гончих стая
И, праздным юношам дриад жестоких дань,
Уже из-за кустов выскакивает лань?
Вот-вот и выстрелы - и в переливах дыма
Еще быстрее лань, как будто невредима,
Проклятьем вопреки и хохоту стрелков,
Уносится во мглу безбрежную лесов, -
Но ловчий опытный уж на позыв победный
К сомкнувшимся губам рожок подносит медный.

1854

Подходит наш возраст, пора собираться,
Кончается время застольного братства,
Становится выбор слышней и видней,
И всякий с другими людьми расстается,
И кто расстается, один остается,
И будет один до скончания дней.

И что одиночество? Легкое слово.
Ты будешь один, и не нужно другого -
Ни горя, ни хлеба не хватит ему.
И в спутнике нету особого прока:
Звезда одинока, луна одинока,
И каждый один, и легко одному.

И если тебе в человеке случайном
Почудится радость во взгляде печальном,
Иди себе мимо и душу не тронь, -
Один как один, сумасшедший, убогий,
Пустынник в пещере и странник в дороге,
Сухая земля и холодный огонь.

Никто не разделит ни груза, ни боли,
Ты сам перейди это дикое поле,
Ты сам от ночной тишины холодей, -
Один как один, безымянный, бездомный,
Как маленький зверь и как ветер огромный,
Последний и первый из Божьих людей.

1995-1996

Тютчев

*   *   *

Под дыханьем непогоды,
Вздувшись, потемнели воды
И подернулись свинцом –
И сквозь глянец их суровый
Вечер пасмурно-багровый
Светит радужным лучом,

Сыплет искры золотые,
Сеет розы огневые,
И – уносит их поток...
Над волной темно-лазурной
Вечер пламенный и бурный
Обрывает свой венок...

12 августа 1850

Фет

*   *   *
Жди ясного на завтра дня.
Стрижи мелькают и звенят.
Пурпурной полосой огня
Прозрачный озарён закат.

В заливе дремлют корабли, —
Едва трепещут вымпела.
Далёко небеса ушли —
И к ним морская даль ушла.

Так робко набегает тень,
Так тайно свет уходит прочь,
Что ты не скажешь: минул день,
Не говоришь: настала ночь.

1854

Кончились осенние пиры,
Напустились ветры и туманы.
Домики закрылись до поры,
Дачники собрали чемоданы.

Но когда пустеет каждый дом
И собаки, задыхаясь, лают,
Дождь и тополь помнят о своем
И не плачут, ветви не ломают.

Им не надо заполнять строку,
Чинно разговаривать с соседкой
И брести к далекому ларьку
За коробкой спичек и газеткой.

Ожидая зиму, день за днем,
Как бы ни страдали и ни зябли,
Дождь и тополь за моим окном
Только обо мне роняют капли.

февраль 1991

Холод в тело вонзается, будто игла,
И трещит голова от проклятой жары.
Нет воды, и зловещая белая мгла
Наседает на город с ближайшей горы.

Что случилось, никто до конца не поймет.
Говорят, что теперь это наша страна.
Ветер крыши срывает и мусор метет.
Человеческий голос кричит из окна.

29 апреля 1993

Он всё же выбрал средиземный порт,
Кипящий тесный мир в чужих заботах,
Оставив мне собаку, натюрморт
И книги в шоколадных переплетах.

Всё, что надумал, он теперь сказал,
Надел и снял фальшивую корону.
Собака убежала на вокзал
И бродит по безлюдному перрону.

5 августа 1991

...А город наш криклив и скор,
А ночью ветер воет с гор,
А листья не слетают с веток.
Но не хвалю и не кляну
Такую странную страну,
Что мне досталась напоследок.

Пойми и ты издалека,
Что наша участь - не строка:
Что срифмовалось, то и благо.
Иного края не дал Бог,
А здесь в цене и хлеб, и слог,
И кровь, и дождевая влага.

И только роковой багаж,
Что не подаришь, не продашь -
Потащишь в новую квартиру,
Итог немыслимых разлук,
Тяжелый, будто камень, звук
Не нужен городу и миру...

24 августа 1991

                                                            Н. И. Сиговой

В городе солнце, фонтаны и парки,
Звон колокольный из церкви соседней.
Дома все живы, готовят подарки,
Первых гостей поджидают в передней.
Помнят о нас осторожно и честно,
Можно вернуться туда, где нам рады, -
Просто взглянуть на знакомое место,
Руки просунув за прутья ограды.

Первый звонок, бесконечные сборы,
Голос разлуки запел и заплакал.
Рельсы легли через реки и горы...
Жаль, что никто не уедет из мрака.
В городе этом ходить бы и ждать бы,
Как неизвестной мелодии новой,
Слова и весточки, пашни и жатвы,
Осени светлой в короне кленовой.

Лица родных, чемоданы, пакеты,
Холод в груди, расставанье без позы.
Поиски входа, чужие советы,
Долгие проводы, лишние слезы.
Свет заслонило - как поезд пронесся,
Птицы взлетели из мокрых беседок.
Всех не обнимешь, всего не коснешься,
Даже не вспомнишь всего напоследок.

Мелкие капельки в воздухе пляшут.
Низкая облачность, ветер и дождик.
Вот и прощаемся. Прошлое машет
Красной ручонкой из бедных одежек.
Тесно и сиро в квадрате оконном.
Тополь и вывеска времени служат.
Медленно дети бегут за вагоном,
Ветви дерев отражаются в лужах.

12 сентября 1992

Ты был поэт и старый человек,
Навьюченный сухими временами,
- И запах деревень, и скрип телег,
И медленное облако над нами.

Твой стих касался грязи на губах,
Он был подобен прозе и молитве,
Он, как хозяин, отгонял собак
От путника, пришедшего к калитке.

Теперь ты мертв, и на твои слова
Земля ложится ласковым покровом,
Их слышит ночь, из них растет трава,
И небеса стоят над каждым словом.

Но смерть вошла в открытое окно,
И замер праздник посреди потери.
Был хлеб, и лук, и сладкое вино,
Но без тебя мы все осиротели.

И если слышишь наши голоса
И нас не заглушает звездный гомон,
Подай нам знак, вернись на полчаса,
Качни ветвями перед этим домом.

1989

Высокость - как единый проездной,
Как воздух и таблетка валидола
Для тех, кто рос в развалинах Подола,
А в первый класс ходил по Прорезной.

И держишь то, что можешь потерять,
И видишь призрак общего удела.
Всё перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Украина, Иудея.

1989

Хорошо оказаться в итоге
То ли в зарослях, то ли в сети,
Хорошо затеряться в потоке
И со всеми войти и сойти.

Взять в буфете пайковые шпроты
И кефира на восемь глотков,
Да еще по дороге с работы
Потолкаться у книжных лотков.

Счастлив тот, чья судьба посетила
На короткое время стежка
Город, слепленный из пластилина,
За дырявой вуалью снежка.

Эту смесь пластилина и снега
Всё равно, как теперь назовешь -
То ли выручка, то ли омега,
То ли просто последняя ложь.

Славно было держаться непрочно
И, пока еще в центре светло,
В давке высмотреть первую строчку
И придумать концовку в метро.

На заваленной снегом скамейке
Потерять, как живую печаль,
Золотую сережку Омеги,
Перекрученной жизни спираль...

1986